Новости/Эксклюзив
  • Покровская: синхрон под татарскую музыку Представители Татарстана обсуждают с главным тренером сборной России по синхронному плаванию Татьяной Покровской возможность постановки одной из программ синхронисток на татарскую музыку.
    253
    0
    0
  • Сальников: «Татарстан- спортивная столица России» Президент Всероссийской федерации плавания (ВФП), четырехкратный олимпийский чемпион по этому виду спорта Владимир Сальников заявил о том, что считает Республику Татарстан ведущим мировым регионом в развитии плавания.
    243
    0
    0
  • «Остазбикә» - лучший мусульманский фильм Татарстанский фильм «Остазбикә» по мотивам произведений татарского писателя Гаяза Исхаки, продюсером которого является директор «Татаркино» Миляуша Айтуганова, признан лучшим мусульманским фильмом из России на фестивале афганского кино «Ладжвард».
    264
    0
    0
  • Третьяковка попала в сети Социальная сеть «ВКонтакте» запустила платформу «Музейный гид». Благодаря новому сервису пользователи смогут познакомиться с культурными объектами страны – пока можно прогуляться по Эрмитажу, Музею русского импрессионизма, Третьяковской галерее, Эрарте, Музею космонавтики и другим важным культурным локациям.
    251
    0
    0
Видео
  • Новый выпуск журнала «Идель»

Айгель Гайсина: Рэпчик – мужская тема, но я никогда не пыталась доминировать

Айгель Гайсина родилась 9 октября 1986 года, живет в Набережных Челнах. По профессии – актриса озвучивания. Пишет стихи с раннего детства, занимается музыкой с 2003 года. С середины 2000-х становится известна как переводчица татарской поэзии и молодая поэтесса. Вместе с гражданским мужем Темуром Хадыровым была участницей музыкальной группы «Так красиво темно». В 2016 году выпустила сборник стихов «Суд», основанных на реальных событиях. Аннотацию к книге написал Дмитрий Быков. Дебютный альбом группы «1190» сделал дуэт татарской поэтессы и питерского музыканта Ильи Барамия популярным. Сейчас Айгель Гайсина проживает с Темуром Хадыровом и дочерью Лизой в Набережных Челнах. На данный момент певица работает над третьим альбомом и снимается в новом клипе.

 

Знакомство с Айгель не может пройти тихо и бесследно. Моя собеседница – это надрыв, вечная история преодоления себя. И проявляется это от внешности, до манеры общаться и работать. Взять только съемки клипа – за ночь до съемки у Айгель температура, но она успевает дать интервью до полуночи, а утром бодрячком бежит по заснеженному полю без шапки и куртки. И попутно втставляет комментарии по поводу текста. Знакомьтесь, это – Айгель!

– Айгель, ты только что вернулась из Сочи. Судя по фотографиям, ты была счастлива.

– Поездка в Сочи мне понравилась и запомнилась еще и потому, что мы играли концерт, а это самое крутое, что можно делать. И мы были с детьми – то, ради чего я обычно путешествую. Я вывезла ребенка в горы, и мы там потусили в снегах, поднялись на фуникулере. То есть, делали все, чего бы я не делала, окажись одна. Так я бы заперлась бы где-нибудь и делала музыку. То есть, все впечатления впихиваются в меня насильственно. Конечно, потом я им оказываюсь рада, и они очень вдохновляют впоследствии. Но чтобы это впечатление получить, мне нужно себя преодолеть. Мне кажется, я – закрытая коробка, в которой есть маленькая щелочка, в которую, если очень постараться, можно засунуть впечатления. А на фотографиях, которые ты видела, мы – с семьей на море. И счастлива я там от физического отдыха. Мы просто валялись в песочке, купались, а главное – были вместе. Это было круто, но это были неинтеллектуальные впечатления, проживание солнышка. Скорее тактильная история, чем история каких-то путешественников. 

– В первом своем альбоме «1190» ты звучала больше по-татарски, а во втором много восточных мотивов. Как объясняется этот поворот?

– Я бы не сказала, что во втором альбоме много песен, в которых есть Восток. Это, наверное из-за моей личной истории и биографии человека, которому посвящена песня. Это не совсем татарская тема, потому что не только татарские мотивы звучат в нашей семейной жизни. Я очень люблю Восток – арабский, например, но он разный. Люблю близкие нам тюркские народы, в которых, как мне кажется, более выражена национальная тема. Мы, татары, находимся внутри большой страны, и поэтому ассимилированы довольно сильно. Хотя мы могли бы ассимилироваться еще сильнее. И поэтому для Татарстана и всех республик, которые находятся в России, это уникальное явление, когда мы как-то сохраняем свою идентификацию. А те страны, которые за границей России и близки нам по культуре, они намного «чище». Мы ездили в Алматы, в Киргизии выступали. Судя по людям, с которыми мне приходилось общаться, у них более выражена национальная идентичность, и это сильно чувствуется.

Альбом «1190» – это был бунт против гендера. Мне хотелось выйти за рамки гендера. Мне хотелось возвыситься над этим и говорить очень объективно – не с точки зрения женщины или мужчины, а говорить факты, быть антисексуальной, антиэротичной, не пытаться кому-то понравиться. Скорее, быть очень прямой и не эксплуатировать свое женское. Второй альбом был сочинен в других условиях – там есть пара песен, которые были написаны после возвращения Темура. И в этом альбоме – принятие и смирение. Там как раз происходит возвращение в свой пол. Это было ожидание, способ научиться принимать поражение. Поэтому он – более женский, там лирика. Если первый альбом – это выпрыгивание за рамки себя, второй – это возвращение к себе, что было очень приятно.

– Ты производишь впечатление борца. Как относишься к последним феминистским движениям, например «Слезь с иглы мужского одобрения»?

– К феминистским движениям я никак не отношусь. Все-таки, я в другой культуре воспитана. И феминизм меня не возбуждает. Вообще, когда люди начинают объединяться и что-то делать, я это уважаю, но не могу примерить на себя. Я понимаю, что феминистки в свое время добились многого, чем я сейчас продуктивно пользуюсь. Но я сама, все-таки, не феминистка, мне нравится быть за мужчиной, когда обо мне заботятся. То есть, меня совершенно не волнует неравноправие в некоторых областях. Наверное, потому что я никогда не лезла в те области, где нужно бороться с доминированием мужчин. Другой стороны считается, что репчик – мужская тема. А мы немножко почитали репчик в первом альбоме. Все зависит от внутреннего отношения. Если ты склонен замечать в жизни моменты несправедливости к себе, то ты можешь замечать дискриминацию по любому признаку, не только по половому. Если ты позитивно смотришь на реальность, мне кажется, дискриминация обернется мужской галантностью и так далее. В общем, я уважаю феминистский «движ», но, скорее всего, в рядах всей этой темы меня не окажется.

Насчет «иглы мужского одобрения» – на самом деле все это очаровательно. Эта история у меня ничего, кроме умиления, не вызвала. Мне показалось, что это весенний, добрый, очаровательный феминизм, который не несет никаких опасностей для мужчин. Все, что было в этом слогане, может быть очень приятным обеим сторонам. Они, конечно, там все очень распереживались, но в итоге они хайпанули этой странной кампанией. Это спланировано, потому что не возможно было сделать такую сумасшедшую кампанию спонтанно.

Разные бывают феминистские движи, а эта мне кажется классной. И, конечно, получилось неоднозначно. По-моему, мы живем в эпоху, когда вещи, которые могут выглядеть нелепо и «слишком» – это какое-то расширение рамок восприятия. Почему надо смотреть на это как на грубость, пошлость, когда в этом можно найти некий шарм, хотя и угловатый? Когда можно просто относиться к любви, сексу, телу, отношениям. Мне кажется, это какая-то ханжеская реакция, которая пролетела по стране на эту рекламную кампанию. Короче, респект ребятам, которые это затеяли, за этот «провал».

– Где ты хочешь жить? Удивительно, что ты делаешь контент такого уровня в таком маленьком городе.

– Конечно, там, где всегда тепло. Мы уже жили с ребенком и Темуром в таком месте целых полгода. Хотя там было жарко. А я хочу жить там, где тепло. Видимо, не возможно так. Там, где было жарко, я поняла, что это не мой климат. Здесь, я конечно, всегда мерзну. Это единственное, что расстраивает в реальности вокруг меня.

Я жила год в Москве – мне было тяжело, это город для суперэнергичных людей. Он энергию «сосет», и у тебя практически ничего не остается, чтобы делать то, для чего ты родился. Я жила десять лет в Казани – она, конечно, родная. Но мне почему-то комфортнее в Челнах. Здесь мне просторно, мне кажется, что это моя большая многокилометровая квартира. То есть, я везде чувствую силу родной земли, как бы пафосно это ни звучало. Я периодически вижу на окраине города дом, в который меня привезли из роддома. Мне от этого почему-то классно. Я никогда не думала, что буду так относиться к родному городу. При том, что в семнадцать лет я оттуда сбежала. Но, вернувшись, я поняла, что там очень уютно.

Я не знаю, что будет дальше. Потому что растет ребенок, которому, скорее всего, нужно будет ехать в какой-то более прогрессивный город, так как нужно будет получать знания, впечатления. Хочется, чтобы у Лизы была возможность посещать классные места, чтобы она видела интересную архитектуру. Но пока мне очень классно в Челнах.

– Три вещи, которые ты бы хотела вычеркнуть из своей жизни.

– Наверное, у меня не поворачивается язык на то, чтобы сказать: «Я хочу вот это вычеркнуть из своей жизни. И точка». Но у меня сейчас очень сильно болеют бабушки. Я бы хотела вычеркнуть из своей жизни «проживание» страшных болезней. Особенно у тех, кого ты сильно любишь, но ничем не можешь помочь. Понятно, что это неизбежно, если возможно, хочется как-то избавиться от физической боли. Понятно, что все «классное», которое у нас есть, классно тогда, когда есть что-то «неклассное». Когда все будет «классное», все обесценится. И я не знаю, как потом будет житься эта жизнь. Короче, за все приходится платить.

Затем я бы хотела меньше времени проводить в дороге, как-то телепортироваться в места, где мы даем концерты. Потому что дорога – это, оказывается, тяжело. Это расставание с ребенком. Но если не будет дороги, опять же, насколько полноценным будет ощущение концерта без понимания того, как далеко пришлось ехать за концертом?

Из прошлого своего я, наверное, ничего не хочу вычеркивать. Я уже с ним справилась. Расправилась. Я его уже уничтожила. Его уже нет. И все, что было – это опыт, который дал силу. У нас есть песня «Змея». Она про опыт. У нее может быть неоднозначная трактовка, но слова там такие: «Вдохни. Сделай выдох-вдох. Выдох-вдох. Не дыши. Не дыши. Не дыши. Глотай». Это про то, как нужно принимать то, что с тобой происходит. Ты глотаешь, даже если тяжело. Но глотаешь. И этот опыт проникает в тебя и становится частью тебя. «Я буду снаружи женщина, и внутри – змея». То есть в тебя проникает мудрость. Змея – это символ мудрости.

– Если бы можно было переместиться во времени, что бы ты изменила накануне 2015-го года? Ведь ты прославилась, сублимируя пережитое.

– Прославилась, не прославилась – какая разница? То, что произошло, было очень страшно. Сейчас все прошло, и я хочу об этом забыть. Когда это случилось, я воспринимала это так: если бы его убили, было бы намного страшнее. Он мог разбиться на машине или на голову мог упасть кирпич, мог потерять ноги и всякое такое. Мы склонны драматизировать все, что с нами происходит. А возможно, мы на самом деле легко отделались. Поэтому возвращаться назад и пытаться что-то изменить… Ты никогда не знаешь, насколько хуже может быть. Если говорить о славе, она для меня не важна. Меня популярность смущает, немножко утомляет, травмирует. С другой стороны это дает возможность заниматься только тем, что я люблю – музыкой. Это настолько круто! Но я уверена, что занималась бы этим в любом случае, вне зависимости от того, как бы сложилась моя судьба. Я этим занималась десять лет до хайпа и буду заниматься, даже если не останется слушателей. Даже если это будет настолько отмороженная музыка, что только два человека будут врубаться в то, что мы делаем. Это судьба, компьютерный код, и если пытаться что-то исправить, ничего хорошего не будет. А слава – это не цель моей жизни. Не была и не будет. Никогда.

– Какие эмоции доминируют в твоей жизни сейчас?

– Это к тому, что в нашем творчество все деструктивно? (смеется) У нас есть веселые треки, которые мы сейчас пишем для нового альбома. Бывают треки-шуточки. Бывает желание просто делать трек, под который классно потанцевать в клубе. Конечно, чаще всего текст пишется, когда есть проблема. Это конфликт, который разрешается. Я считаю, что в тексте должен быть конфликт, в остальном можно заниматься детской поэзией, играться с рифмами и все описывать, чтобы показывать детям, как прикольно устроен язык. Но и в детских стихах должен быть конфликт. Я не говорю о драме или трагедии. Но когда есть проблема, ее хочется обсудить. А если нет, то лучше помолчать.

Мне кажется, у нас очень конструктивное звучание. Когда ты нагоняешь мрака, то человек после прослушивания нашего альбома открывает глаза, вытаскивает наушники, вдыхает полной грудью и понимает, что мир прекрасен и так классно жить. На контрасте.

– Если тебе предложат принять участие в акции «Мин татарча сөйләшәм» и в берлинском андеграундном клубе за большие деньги одновременно, что ты выберешь?

– Когда мы соглашались выступить на «Мин татарча сөйләшәм» («Я говорю по-татарски» – прим. ред.), была как раз такая же ситуация. Мы согласились на выступление, и нам в эту же дату сделали другое предложение. Очень дорогую. Но у нас уже была договоренность. То есть, мы не будем выступать в крутом берлинском клубе за большие деньги не потому, что мы хотим спасти татарскую культуру, а потому что мы уже договорились, и у нас кодекс чести. Даже если мы где-то согласились играть бесплатно, раз подписались, то не станем отказываться. В Берлин можно и так сгонять. И не из-за больших бабок – они легко исчезают, знаешь, это преходящее. А, может, за какую-то идею.

– Как сделать так, чтобы у человека было меньше болевых точек?

– Это все индивидуально, нет универсальных советов. Надо пытаться чаще отпускать ситуацию, чаще доверять. Я, например, – контроль-фрик. Я просто выношу всем мозги. На данный момент мы снимаем клип, и мне пришла идея, и я просто замучила всех тем, что пытаюсь эту идею реализовать. У нас классная команда, но я не могу просто довериться и плыть по течению. Мне хочется все проконтролировать. Я не всегда умею отпускать, но учусь и пытаюсь. У меня есть успехи, но не такие впечатляющие.

Другое – как-то уметь подниматься над ситуацией, смотреть глобально. Я знаю, что переживать, когда с кем-то происходит беда, сложнее. Когда я находилась в беде, мне казалось, что это новый быт. Я знаю, что я ее проживала намного легче, чем моя мама, которая переживала за меня. Она рисовала какие-то адские картины в голове. Поэтому когда я вижу, что у кого-то беда, я стараюсь представить, что это происходит со мной, и что это новый быт. И что в масштабе вселенной это все пустяк.

Когда с тобой происходят какие-то глобально жесткие вещи, очень много шелухи сходит с людей, с отношений. И поэтому, когда эти вещи заканчиваются, ты как-то чище становишься. Ты не засоряешь свой эфир мелкими болячками.

– Твои слава, национальное самосознание, творческое начало отражаются на воспитании дочери?

– Слава бывает такая, которая реально может отражаться. У нас такая маленькая, аккуратненькая, которая ровно такая, какую я могла бы перенести. Если бы она была сильнее, больше, я бы не справилась с этим, ушла бы жить в монастырь, наверное. Это же бремя.

Что касается ребенка, когда я уезжаю на концерты, она говорит: «Ну почему ты опять уезжаешь?». Я отвечаю: «Я же людям дарю радость. Они приходят на концерт, они радуются, они любят наши песни, нас». Она мне говорит: «Тебя должна любить только я. И наша семья». Есть ревность к тем людям, к которым я уезжаю, которым отдаю частицу себя. Мне кажется, это то, ради чего я существую.

Лиза – наполовину русская, наполовину татарка. Мы в семье разговариваем по-русски. Я пытаюсь немножко учить татарскому языку. Но у нее очень сильные гены, она пошла в папу. Мне кажется, православную культуру именно на генетическом уровне. И, конечно, ей этого всего не передать. На самом деле, я не умею передавать то, что мне передали бабушки, мама. Она – дитя нового времени и по-другому мыслит, мы с ней по-другому взаимодействуем. Мне кажется, у этих детишек будет другая, более космополитная история. Менее привязанная к малому. Хотя, возможно заинтересуется татарской культурой, ведь она еще маленькая.

Я – обычная мама, как и все мамы, переживаю, сомневаюсь, таскаюсь по больницам за справками, жду с кружков.

– Как тебе удается генерировать любовь, благодарность и патриотизм?

– Смотря что вкладывать в слово «патриотизм». Для меня это не политическое понятие – любовь к тому месту, где ты родился, к своему языку, к культуре своего народа, частью которого ты являешься. Я не считаю странностью, что я люблю свою Родину и не хочу отсюда уезжать. Мне кажется, это возрастное. Начинает хотеться уехать лет с семнадцати, но если до двадцати пяти ты не уехал, то, скорее всего, тебе будет сложно, потому что ты поймешь, насколько ты, оказывается, все любишь. Я люблю свою страну, свой язык, люблю шутить на своем языке. Причем, чтобы меня понимали и на татарском, и на русском. Где я в какой-нибудь Европе найду себе татарина, с которым смогу пошутить на татарском? Это важно, оказывается. Я в семье сейчас все чаще использую татарский язык. Потому что это какой-то код, когда ты проговариваешь слова и знаешь, что тебя понимают. Это какая-то эйфория. Так ты понимаешь, что дома.

Реклама

Следите за самым важным и интересным в Telegram-канале Татмедиа


Нравится
Поделиться:
Комментарии (0)
Осталось символов:
Реклама
  • Турецкая МЕСОПОТАМИЯ
  • Сфотографировать «АЛТЫН КАЗАН»
  • Снег...
  • Ретроспективный проект галереи «ТАТМЕДИА», представляет новогодние обложки популярных изданий ТАССР 50-90-х годов XX века
  • НОВЫЙ ГОД ПО-СОВЕТСКИ
  • «И НА ИЗЛЁТЕ ДНЯ И ГОДА СТОИТ ПОД СНЕГОМ ЧЕЛОВЕК…»
  • НЕМЕРКНУЩИЙ СЛЕД
  • АЛЕКСЕЙ РОМАНОВ группа «ВОСКРЕСЕНИЕ» 2020
  • Мир шкодников и их родителей
  • ДАЙТЕ ПЯТЬ!